Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

вспыхнут и трепыхаются страшные огненные пасмы, то мигают во мраке отдельные огненные пятна и точки, словно глаза волка, в глухую ночь пробирающегося к овечьему загону.

Что это такое?.. Что за зарево?

Звязанье колокольцов все ближе и ближе. Из тьмы неясно вырисовываются очертания дуг, лошадиных голов, каких-то повозок… Ближе и ближе, яснее и яснее и выступают из мрака кони, повозки, очертания возниц, людей.

Проезжающие в двух повозках: одной, крытой к задку, кузовом, другой, простой ямской телеге. Они-то и звякают сонными колокольцами.

Жутко, страшно смотреть издали на эту неведомую линию огней и дыма с куревом… Да, виднеется и дым по мере приближения к линии огней… Словно земля вспыхивает и горит — и страшен вид этой горящей земли… Кто же жжет землю?..

Вон бродят какие-то тени около огней. Виднеются шесты, колья, дубье и еще что-то длинное в руках этих зловещих человеческих теней.

— Что это за зарево? — тихо спрашивает молодой, в дубленом полушубке с военными нашивками, проезжий, что в первой повозке. — Разве под Москвой, у Коломны, паливали когда степи, как палят их по Дону, на низах, да по Пруту в Бессарабии?

— Не степи палят, а это, поди, бекеты[50], — так же тихо отвечает другой, рядом с первым сидящий проезжий, одетый в волчью шубу.

— Зачем бекеты? Какие?

— Сторожевые… карантинные… Вот влопались!

— Что ты, Игнатий! Ужли карантин? Вот беда! — испуганно воскликнул первый.

— Что? Что такое? — удивленно спрашивает третий путник в медвежьей шубе, проснувшийся от восклицания первого.

— Беда, полковник… На карантин наткнулись, кажись… Бекеты…

— Да их к Москве не было…

— Вон огни… курево… народ.

А огни все ближе, ярче, зловеще… И зловещие человеческие фигуры с дубьем, длинными шестами и баграми тоже надвигаются ближе…

— Стой! Кто едет? — раздается голос из кучки, загородившей дорогу.

— Остановь лошадей! Ни шагу!

Окрики грозные, решительные. Так даром кричать не станут… Дело нешуточное, окрик ставят ребром…

Повозки останавливаются… Дубье, шесты, багры, кулаки в чудовищных рукавицах, энергичные жесты этих чудовищ-рукавиц в воздухе, да перед всем этим кто не остановится!

— Кто едет? — раздается повторительный угрожающий голос.

— Ее императорского величества войск полковник и кавалер фон Шталь! — отзывается смелый голос из медвежьей шубы.

Дубье, вилы, шесты, багры надвигаются гуще, но не ближе… Зипуны и кафтаны скучиваются, вырастают в стену, а за ними гул, треск, новые голоса…

— А откелева путь держите? — допрашивают люди с дубьем.

— Из благополучного места, — отвечают из повозки.

— А из каково-таково? Сказывай!

— Из города Хотина…

— У!.. Гу!.. У! — начинается ропот. — Нету таково города…

— Нету, не слыхивали. У!.. Гу!..

— Прочь с дороги! Пропустите! — повелительно кричит полковник фон Шталь, тот сухой немец с холодными глазами, которого во время привала русских отрядов при Пруте, в Бессарабии, мы видели в палатке генерала фон Штофельна. — Расступись! Я по казенной, от его сиятельства графа Румянцева-Задунайского.

— Не пропущай, братцы! В загон их! — угрожающе выкрикивают десятки глоток.

— В досмотр их! В карантей! Гони в карантей!

— Заворачивай назад откуль приехали…

— Что вы! Взбесились!..

Да, взбесились… Страшно волнующееся море серых зипунов, когда оно взбесится, ошалеет…

Нечего делать, надо повиноваться внушительному виду этой стены с дубьем… Ни с места… То же и со второй телегой… Она поотстала; но и она наткнулась на дубье…

— Стой! Кто едет? Откелева?

На этот отклик из телеги залаяла собака.

— Стой, черти! Кто едет? — повторяется оклик.

— Ординарцы полковника Шталова! — бойко отвечает знакомый голос, голос рыжего солдата с красными бровями, того, что рыл могилу молодому сержанту на берегу Прута.

— Откелева?

— Из благополучного места.

— Каково-таково?

— Та из благополучного ж, чертовы москали! — раздается сердитый оклик из телеги, и тоже знакомый голос: это голос того мешковатого хохла, что там же, вместе с рыжим солдатом, у Прута, рыл могилу молодому сержанту.

— Не пущай! Гони и этих в карантей! В загон их.

— А, бисова Москва! — ворчит хохол, чувствуя, что что-то неладно, «непереливки»…

А Маланья полковая, высунув свою незлобливую морду из-под соломы, заливается, лает на страшных людей, лавой обступивших телеги…

Прибывают новые толпы, словно из земли вырастают. Зарево огней зловеще отражается на их длинных баграх, на верхах нахлобученных на глаза шапок. Толпы густеют и надвигаются, виднеются уже страшные, озверелые лица ожесточенных страхом и несчастиями людей.

— Стой, робя! Не подходь близко!

— Не подходи! Она на два-сорока сажон берет…

— У-у-у! Бей их! Что глядеть!

— Бей, братцы! Язвенные…

— Из язвенных мест, из мору самово. Бей их!

— В огонь их! Баграми бери!

— Не подпушай их, братцы, не подпушай!

— Баграми тащи!

— Не трожь!

— Чаво, не трожь! Куда лезешь?

— Не трожь, говорят тебе, багром! Она по багру дойдет…

— Знамо, дойдет… Она хуже птицы, летает она…

— Она одново огня боится… Мышь словно летуча, нетопырь…

— Не подходи, православные! Бога вы не боитесь! — раздается новый голос. — Она летат… она в Киев из туречины на сорочьем хвосте прилетела.

Толпа замирает на месте от этих слов… Она летает, что ж еще может быть ужаснее!.. Замерли и проезжающие… Безжалостная, беспощадная, «наглая» смерть глядела им прямо в очи… Храбрый по долгу службы, аккуратный по воспитанию, немножко педантичный по темпераменту, немножко вороватый по крови, немец фон Шталь мысленно прощается с своею доброю супругою Амалиею, со своим сыном Карлушею, который весь в папашу, со своей дочкою Вильгельминушкою, которая вся в мамашу, и со своим генеральским чином, к которому он уже представлен его сиятельством, графом Петром Александровичем Румянцевым-Задунайским… Сидящий против него, в повозке молодой сержант Рожнов Игнаша тоже мысленно прощается со своею молодостью, с белобрысенькою, курносенькою, прехорошенькою Настею, которую он надеялся сегодня же обнять в Москве после долгой разлуки, обнять там в сенцах, где когда-то в первый раз они… Эх!..

Заной, заной, сердечушко…

Подуй, подуй…

«За что же, Господи!.. Да откуда это! За что! Ужли и нас всех прокляла эта кагульская цыганка, как прокляла его, бедного Сашу?..»

Все замерло, застыло в недоумении, в страхе, в нерешительности… Но недолга эта нерешительность в обезумевшей толпе: ожидание беды, острый страх опьяняет как вино, страх за свои дома, за своих жен и детей, за свою жизнь… Тут один неосторожный крик доводит толпу до умоисступления, осатаняет… И этот крик, этот вопль раздается…

— Дядя Сысой, стреляй в их!

— Пали из поганого ружья! Она боится пороху, огня… Лущи их.

— О, мейн Гот! Даст ист шрекклихер альс бей Кагуль, — шепчет растерявшийся храбрый немец.

— Господи! Прими душу… Настя… Настенька…

Но в этот момент позади толпы раздается конский топот… Толпа колыхнулась… Это скачет конный разъезд, пики, сабли